?

Log in

No account? Create an account

Cafe-de-Cafe

          10 лет назад в центре самого либерального, самого социалистического и самого уютного турецкого города Эскишехир была маленькая кофейня с милым названием «Сafe-de-Café».
Турецкие кофейни – это места, где собираются праздные мужчины разных возрастов затем, чтобы распивать крепкий чай из узкоприталенных стаканчиков строго с двумя кубиками рафинированного сахара, почитать газеты, поиграть в нарды, посмотреть в компании телевизор, пообсуждать последние политические и футбольные события, и обильно накуриться табаку.
           В "Сafe-de-Café"  регулярно собирался околополитический левый сброд обоих полов не старше 25-ти лет. В пещерном сумраке с трудом можно разглядеть лица. Оранжевые светлячки тлеющих сигарет и джойнтов подсвечивали плотные пласты дыма. Там не любили яркий свет и популярную музыку. Там не было телевизора и радио. В неспешных глубоких беседах, под приглушенно-торжественный аккомпанемент саза обсуждались судьбы курдов и боснийцев, отношение новосформированного правительства к войне в Чечне и его позиция в косовском вопросе.
           Певцы на сазах и гитарах с выражением исполняли tributes Ахмету Кайе и Хасрету Гюльтекину. На стенах чёрно-белые портреты Назыма, Дениза, Орхана. Даже Ататюрка рядом с Лениным и Троцким, что странно после таких его изречений: "Москва играет по нечестным правилам. Она пытается навязать большевизм не только своей, но и молодёжи других стран. Да, это верно, что данная идеология находит очень много сторонников среди бедных и обездоленных." Или это: "Большевизм - замысловатый узор на русском экспансионизме". Просто, существует культ личности Ататюрка, поэтому вешать на стену портреты чужеземных революционеров, не повесив его, было бы уж слишком неуважительно. Турки чтят всё, что касается своей истории. Поэтому, даже не представляю, как они собираются совершать свой "Октябрь".
            Много фотографий Стамбула, Парижа, Дублина, Лондона конца 60-х, начала 70-х годов, теперь уже прошлого века. На них нет достопримечательностей, Эйфелевой башни, там, или Тауэра. На них обшарпанные стены серых кварталов, мрачные здания заводов, портовых сооружений, а на их фоне толпы симпатичных молодых людей и стройные колонны полицейских. Чёрт возьми, как это красиво!
            Мы тоже молоды. Мы тоже носим флотские бушлаты, грубые чёрные ботинки и перчатки с обрезанными пальчиками. В начале 2000-х мы тоже хотим, как они в начале 70-х, бросать в полицейских бутылки и камни. Кое-кто уже готов к походу в горы Курдистана и в города Палестины. Никто об этом не говорит, но у каждого припасены прощальные речи, которые он произнесёт после того, как судья огласит своё суровое решение. 
            Что нас сдерживало?
            Может то, что мы не были достаточно бедными и обездоленными? 

"Когда мы заплачем", слова, музыка, исполнение Ахмет Кайа:
Who is your personal choice for greatest singer of all time, and why?


Stefka Sabotinova


Кларнет

Году этак в 89-м, маменька без моего ведома записала меня в сельскую музыкальную школу. Она страстно желала видеть своего первенца именитым музыкантом. В набравшейся группе как раз оставалась вакантной "должность"...кларнетиста. Кто помнит прокофьевских "Петю и Волка" должен знать, что кларнетом озвучивали кошку. Такой специфический звук у этого духового инструмента.
Я возмущался. Отказывался. На моё недовольное бурчание "Мама, что это за инструмент такой, кларнет? Хоть бы на барабане, что ли?", мать категорично отвечала: "Ничего, сынок, выучишь кларнет - будешь играть на чём захочешь".

Собирался было завалить "тест на профпригодность", но самолюбиво разделался со всеми комбинациями баянных клавиш, коими прославленные сельские виртуозы пытали мой, ещё не сформировавшийся музыкальный слух. Приглашают через несколько дней явиться на первое занятие.

Явился. В классе никого. Шатаясь от сильнейшего дифферента на корму, меня встречает преподаватель, очкастый такой алкоголик-мультиинструменталист.
Дядька достаёт из шкафа проигрыватель, установливает пластинку, жестом приглашает послушать. Слушаем. Играет симфонический оркестр. Отличаю партию кларнета, спасибо Прокофьеву, важно киваю. Дядька водит руками, как дирижер и в такт кларнету таращит глаза и корчит рожи. Мне весело.
Затем он выключает проигрыватель.
- Через 4 года, молодой человек, вы у меня заиграете вот так же. Всё, занятие окончено. До свидания!         

Через 3 занятия я забил.
Мало того что я был очкариком, так ещё и кларнетистом - слишком много пятен на моей пацанской репутации.

Ах, мама, где были твои розги!
 

За Дунаем


     ...Они идут отдельно. Задумчивые, с понурыми взглядами усатые мужчины в низких, каракулевых шапках-калпаках. Смуглые, с черкесским типом лица большеглазые женщины, закутанные в черные платки, с бряцающими монистами на шеях, с бронзовыми литыми браслетами-блезиками на запястьях. Дети, свесив босые ноги, сидят вместе с немощными стариками в повозках. В их руках тощие вислоухие щенки и облезлые котята. Кто постарше, идёт рядом с отцом, погоняет прутком волов, запряжённых в громыхающую арбу. Неспешно тянется караван балканских колонистов. Скрипят и громыхают старые повозки и арбы. Лениво и грузно ступают по вязкой, серой пыли, исхудавшие от утомительного перехода, волы. Мелкими шажками семенят серые ослики. У осликов печальные, влажные глаза. Уставшие люди не улыбаются и с тоской оглядываются на юг, туда, где остался Дунай. Гагаузы и гагаузки, болгары и болгарки, их дети. Встречаются албанцы, сербы, греки, но их совсем мало. Их можно узнать по красным фескам, широким шароварам и шерстяным джубам. Колонисты с опаской осматривают попадающихся навстречу местных жителей - молдаван. Молдаване с неменьшей опаской изучают пришельцев. Неизвестно, какие сердца у этих людей. Говорят – это турки. Только неправильные, крещённые. Оттого, мол, и убегают от султана. От татар отличаются. Мужчины смуглы и коренасты, но не кривоноги и не раскосы. У укутанных в черные косынки женщин, на шеях медные мониста с причудливой арабской вязью, но их лица открыты, а из-под монист свисают медные греческие кресты. От мужчин исходят запахи дёгтя, кизячного дыма и свежевыделанной овчины. От женщин пахнет парным козьим молоком и неизвестными специями.
Вот, молодая гагаузка достала из наглухо затянутого кафтана бледную, с сине-розовыми прожилками грудь. Тычет в розовый рот визжащему младенцу, зажатым между указательным и средним пальцами сморщенным, коричневым, похожим на крупную изюмину соском…

          Если бы я был живописцем, я написал бы такую картину, и назвал бы я её "За Дунаем".
Дунай - Рубикон гагаузов. Они пересекали его дважды в противоположных направлениях, и оба раза спасаясь от мусульман.
1
          ХI-XII век. Некоторая часть огузов ушла из Средней Азии в южнорусские степи, где поступила на службу к русским князьям. Русские называли их торками или берендеями. Сами они назывались “хак-огузлар”, что значит “настоящие, неиспорченные огузы”. Это в отличие от других огузов, принявших ислам, и ставших затем известными миру, как турки, азербайджанцы и туркмены. Занимались тем, чем позже стали заниматься русские казаки: охраной рубежей и дозором, разведкой. Правда, часто не гнушались совершать набеги и на русские поселения - тягу к воровству у кочевников тяжело искоренить.
          Когда половецкая степь расширилась, огузы стали уходить на запад, тесня печенегов, и приближаясь всё ближе и ближе к Дунаю. Росла и крепла Киевская Русь и однажды, окрепшим русским владыкам ненадёжные наёмники-кочевники оказались без надобности. Огузы, теснимые русскими и половцами, устремились на юго-запад, за Дунай, в болгарские и византийские владения. Там уже обитали, вытесненные ранее из южнорусских степей, печенеги. Когда пала половецкая степь за Дунай просочились и половецкие орды.
          Живя рядом с печенегами и половцами, славянами и булгарами, фракийцами и греками, огузы роднились с ними, пока эта разноликая масса народов не стала чем-то единым и более или менее однообразным. Язык огузов стал языком доминирующим. Выработались общие нравы и традиции. Огузы - одни из немногих язычников тех времён, чьи верования были близки к монотеическим. Поэтому, когда пришли болгарские миссионеры, переход на новую религию прошел безболезненно. Отказываться и сопротивляться было незачем. Тем более, на севере русские, на юге болгары с греками и все православные. Так, Константинополь обзавёлся ещё одним приходом, а в тюркском мире стало на один немусульманский народ больше. Хотя кочевое и языческое прошлое ушло в небытие, неофиты не переставали называть себя гагаузлар “хак-огузлар”.
2
         Конец XVIII-го, начало XIX-го веков. Немка по крови, византийка по темпераменту, российская императрица Екатерина превращает Россию в мощнейшее сухопутное государство на континенте (роль морских, и как следствие, мировых супердержав справедливо отдадим Англии и Франции). В следующий раз русским так будет фартить только при Сталине. Турки более не хозяева на Чёрном море. Крым в составе России. Поделена Польша. Уже освоены Дальний Восток, Аляска и Средняя Азия. Начинается покорение горцев Северного Кавказа. Россия проникает на Балканы. Екатерина дерзнула отказать в монархической солидарности королю Георгу III, борющемуся с голодранцами повстанцами Североамериканских Штатов, и не послала в Новый Свет ограниченный контингент русских солдат.
          Екатерина Вторая, императрица и самодержица Всероссийская вынашивает в своём немецком мозгу по-немецки грандиозную, но по-русски иррациональную и весьма туманную мечту – прогнать турок с Балкан, захватить Константинополь и водрузить флаг Государства Российского над Св. Софией. Первым же пунктом сего плана было освободить задунайские православные народы от турецкого гнёта. После Кучук-Кайнарджи буджакских ногайцев и татар “репатриировали” в Крым и на С. Кавказ. Тогда же, в Бессарабию потянулись первые обозы балканских колонистов. Последние переселенцы достигли Бессарабии только в годы Крымской войны.